Рейтинг@Mail.ru На главную Библиотека Фотогалерея Контакты Лица О проекте Поиск      В е р а    и    В р е м я
Религиозные ценности и современная система образования
Основные разделы:
Аннотация:

...Каждый день я просыпаюсь и всё думаю: когда же кончится эта война? Думала хоть умереть спокойно, но видите, что делается. Я больше ничего не хочу — только умереть в мирное время. Надо нам всем вместе просить Бога о том, чтобы эта война закончилась...

Сообщения по теме:
Юрий Шевчук

16 мая 2017

Юрий Шевчук: «Питер – это, слава Богу, не фабрика звёзд»

...Для того, чтобы стать художником, надо помучиться, как ни банально это звучит. Человек должен пройти через мытарства, лишения. Но в какой-то момент не прекратить заниматься своим любимым делом...

(См. далее...)

11 мая 2017

«Вера – это самое главное, чего Бог хочет от нас». Игумен Михаил (Брегвадзе) о поиске Бога, Афоне и святых людях

...Очень примечательно: когда ты выходишь с Афона куда-то в город, там люди говорят о политике, о кино, о музыке. А на Афоне – монахи говорят...

(См. далее...)

Архив событий:
Сообщения:
17 мая 2017

Личная позиция


 

Мария Цырлина. Видеть Освенцим — и не потерять веру в Бога: Елена Гавриловна Колодка

Бывшая узница немецкого концлагеря, в свои 97 лет она не потеряла веру в Бога и любовь к людям
17 мая 2017 г.



Елена Гавриловна Колодка (в центре)

В свои 97 лет Елена Гавриловна Колодка бывает на каждой службе в Троицком храме Горловки. Она молится о тех, кого потеряла на войне, и о тех, кто выжил в то страшное время, а теперь — и о том, чтобы поскорее кончилась новая война. Бывшая узница немецкого концлагеря, она не потеряла веру в Бога и любовь к людям. Прихожане тоже любят её. 9 мая они поздравляли Елену Гавриловну с Днём Победы и с Днём рождения. Елена Гавриловна прожила трудную жизнь, потеряла мужа и сына, испытала голод и холод. Но она не унывает, а о том, что ей выпало пережить, с охотой рассказывает в назидание потомкам: может, кто-то из них задумается о том, что война — это не просто победы и поражения

***

Пахали, пололи, сеяли…

— Родилась я 9 мая 1920 года в Курской области, в селе Зимовное. Отец служил в армии семь лет. У мамы нас было десять детей. Пахали, пололи, сеяли — в деревне жили. Семья у меня верующая. Мы с мамой, сколько помню, всегда молились.

В семье было три невестки. В 1926 году маме сделали операцию. Когда её привезли из больницы, невестки сказали: мы на ваших детей работать не будем. А отец был инвалидом. Он сказал: переселяйте нас. Мы перешли в другой дом.

Не помню, сколько мы там прожили — как раз в то время начали раскулачивать. И вот пришли к нам: забрали корову, телёнка, поросёнка — весь скот. Отец не хотел идти в колхоз, и его раскулачили — забрали всё. Отец спрятал мешок жита на чердак — всё равно сгребли вместе с соломой. Картошка была закопана — тоже откопали и забрали. Затем приходили каждое утро и забирали тряпки — а мама на нас намотает, чтобы хоть что-то осталось.

У меня и ноги пухли от голода, и побираться приходилось. Было очень трудно. Притом ещё невестка была больная, мужиков — никого: брат в армии, а отец прятался, потому что когда раскулачивали — ссылали, и он всё лето просидел в лесу. Мы ему носили поесть, что мама приготовит.

У мамы были знакомые в Большетроицком регионе, и они сказали: давай нам Лену в няньки. Мама отвела меня туда. Мне было тогда десять лет. А уже осенью передали распоряжение никого не ссылать. Тогда отец собрался и приехал в Хацапетовку, Углегорск теперь. Там был совхоз. Он устроился и забрал старшую сестру, а ей ещё не было шестнадцати, и на работу её не брали. Родители добавили ей год, чтобы её взяли на работу. Потом отец приехал и забрал остальных, а я осталась в няньках, ведь и без меня было семь человек детей.

Я работала у людей семь лет. Хозяин меня не отпускал: «Куда ты поедёшь? Там ни есть, ни носить нечего». А мне надоело жить в людях, и я всё-таки поехала к родителям. В совхоз на работу меня тоже не брали. Послали к директорше полоть лук, но поесть она всё равно не дала. И я уехала обратно к хозяину — у них родились двойняшки.

Немцы идут!

Вернулась я к родным только перед войной. Работала в Дебальцево, в пассажирском депо, где вагоны ремонтировали, три или четыре года. А потом мы пришли на работу, а нам начальник говорит: «Ну, девочки, всё. Больше нам нельзя работать». Всех рассчитали. Приехала домой в Углегорск и говорю маме: «Нас рассчитали. Что будем делать?»

Совхоз эвакуировали, и остался хлеб — отходы разные. Люди ходили, набирали, мололи на жерновах да ели. Готовили лепёшки, пирожки с ежевикой.

Пришла зима. У нас стояли военные. Один военный обморозил ноги. Мама пошла к соседке, которая держала гусей, и попросила жира. Она дала. Мама смазала ему ноги жиром. У нас в колодце была плохая вода. А недалеко, возле школы, была хорошая вода. Отец сказал: «Я сейчас пойду, принесу хорошей воды». Бежит обратно и кричит: «Немцы! Немцы!»

А тут же больные солдаты! Что делать? Похватали одеяла, укутали того, что с обмороженными ногами, посадили в сани. Трое других сели рядом. Не знаю, куда они доехали. Отец всё время переживал: хоть бы они успели уехать! Догонят же! Но немцы их не видели, пришли и стали вначале тут разведывать — кто у вас был? Мы говорим: «Нет, у нас никого не было». Но след-то есть — сани, лошади стоят. Они: «Как это не было?» Подняли гвалт. Потом ушли.

А на другой день пришли итальянцы. Их тогда расставляли по квартирам, а у нас была только одна комната. Четверых к нам поселили. Итальянцы очень хорошие были, они нас спасали. В погребе у нас были кавуны насолены, огурцы, помидоры, и картошка хранилась. А на погребе был винтовой замок. Соседи на железной дороге работали, у них не было ничего. Магазин закрылся — и всё. А мы в совхозе — у нас хоть отходы, но были. И вот немцы приходят, и давай бить этот замок. А итальянцы выходят и их прогоняют. Так погреб остался у нас.

Был поросёнок у нас небольшой. Отец говорит: «Давайте его зарежем, а то немцы идут». Зарезали — а куда девать? Всё равно придут — отнимут. На чердак. Утром встали — у чердака стоит лестница. Отец говорит: «Мать, да это же у нас украли поросёнка». Полез на чердак — а там соседская лампа. У соседей стояли немцы, соседи нас сдали, и те приехали и забрали нашего поросёнка. Остались мы вообще ни с чем. Затем они начали ходить по квартирам: «Дай, матка, яйки». А откуда у нас? Кур раньше отец держал, но мы их порезали давно. Забрали всё.

Плен

Потом полицаи стали ходить, забирать в Германию. Мои отец и мать были больны. Отец недавно вернулся с окопов — до того, как пришли немцы, на окопах работал. Там без конца бомбили. Люди работают, а самолёты немецкие бомбят их. А у него плеврит, он совсем там заболел. Привезли его домой. У моей меньшей сестры также были документы о том, что она больная, а немцы больных очень боялись.

У соседей забрали троих — парня и двух девочек. Мы с сестрой ушли и спрятались. Соседи пришли в штаб к немцам и говорят: вон там ещё две есть. Немцы пришли ночью и говорят: «Чтобы вы наутро были готовы». И охрану поставили, чтобы мы никуда не ушли.

Один наш сосед был больной. Он спрятал сестру: её положили под перину, а он лёг на неё — только так, чтобы ей было чем дышать. Моя старшая сестра тоже спаслась: она жила в Никитовке, тут у неё муж работал на ртутной шахте. А потом пришёл его друг и сказал: «Ты оставайся здесь, а я иду на фронт». Но он ответил: «Люди воюют, а я буду тут сидеть? У меня сердце не позволит этого сделать». И пошёл с ним. Они как раз попали на первую линию на фронте, и муж сестры не успел даже ружья поднять — его убили. Сестра осталась с ребёнком. Куда податься? А он был казак. Она успела уехать к нему на родину.

Мне немец сказал: «Если не пойдёшь, значит, мы отца забираем». Схватил меня за руку и повёл. Погрузили нас в вагоны, где раньше были свиньи, голыми и босыми, ничего взять не дали. Привезли в Донецк, и там начали нас записывать. А над каждым вагоном — пять солдат.

С нами были парнишки, им было лет по шестнадцать-восемнадцать, совсем молодые. Они оторвали доску в полу вагона и побежали. Немцы увидели, догнали их и расстреляли. А нас заперли и сказали: «Так и с вами будет, если попробуете убежать». Но разве мы могли убежать? Вагоны стерегли по четыре солдата. А кто уходил — тут же в них стреляли.

Крематории

Привезли в Германию. Начали распределять — кого куда. Кого выбрали для хозяина, а нас — вначале к хозяину, снопы вязать, работать в поле, а потом в лагерь, в Освенцим. Там людей мучили. Жили мы в бараках, вокруг была колючая проволока. С одной стороны мы, с другой — поляки, рядом, через проволоку. Поляки, которые отказывались воевать, тоже попадали в концлагерь.

Были постоянные налёты авиации — американские самолёты и немецкие. Мужчины как-то пришли с ночной смены, только вышли из барака умываться — их барак разбомбило. Потом передавали, что это немецкий самолёт обстрелял лагерь по ошибке.

Ходили на работы: мы строили дороги, камни носили по двадцать килограммов. Привозили вагонетки, а в них камни по двадцать килограммов. Их нужно отнести мужчинам для укладки дороги. Сверху лили смолу. Смолу надо было брать из кипящих котлов. У меня кожа слезла с рук от жара. Я думала, что так и останется. Затем мы стали строить дома немцам — начальству. Вёдрами, носилками носили стройматериалы.

А потом нас послали работать туда, где крематории. Там мы заливали ямы смолой, дороги ремонтировали. А людей везут — не видно конца и края машинам. Везут, везут, везут, и всех — туда. Играла музыка. С нами был поляк. Он когда-то был в России и понимал по-русски. Он говорит: «Это для того играет музыка, чтобы не слышно было, как они кричат, когда их везут в крематорий». Там же очередь. Их завозят в крематорий, они начинают кричать. А немцы включают музыку, чтобы люди не слышали. Один мужчина как-то спасся, рассказывал.

Было такое. Нам говорят: «Выходите из барака». А тут евреи копают канаву. Их не кормили. Один упал. Они его в яму — и прикопали. Я вообще не хочу об этом вспоминать. А деточки — кровь брали из них. Лежат — одни мощи, рядышком, как снопы. У кого были матери — где-нибудь картошину украдут, тут поле было, росла картошка. Бараки отапливались паром, горячей водой. Вот они сварят картошину, и под дверь им просунут. А они кричат: «Мама! Я хочу кушать!»

Утром рано мы ходили на работу. Кормили бурьяном, шпинатом, брюквой. Сварят — оно что козий кизяк. Всё давали несолёное: брюква, трава, брюква, трава, и та несолёная. Сколько людей погибло, когда пытались с поля украсть капустину или брюкву — им пускали пулю в лоб. Уже в конце войны, в 1945 году, поляки нам стали иногда давать карточку. Мы по ней получали хлеб, батон. Делили его, чтобы хватило на целый месяц.

Приезжали и добровольцы — из Харькова были. Привозили с собой чемоданы нарядов. В воскресенье был выходной, и они одевались в эти наряды. А у нас ничего не было. Мы у них спрашивали: «Как вы могли?» А они: «Мы добровольно, а вы насильно». В охране ходили не немцы, а наши полицаи. Предавали в основном наши. Один мужчина что-то сказал, наши полицаи доложили немцам, и ему перестали давать паёк. С ним делился его брат. Ну а что там того пайка — и оба умерли от голода.

Наутро лагерь опустел…

Три года мучились. Как-то поляк говорит: «Дивчины, вы не плачьте. Скоро ваши придут». Мы: «Как скоро?» Это уже конец войны был. Немцы погрузили в машины людей и увезли. Никто не знает — куда, и что было с ними. А нас не успели: наши застали — отбили. Когда вывозили людей, нас поляк спрятал. Подходит к нам и говорит: девочки, вы завтра утром в барак не ходите, я вас отведу и спрячу, и вы спасётесь.

Наутро лагерь опустел. Мы вышли — никого. Поляк отвёл нас в деревню. Стучим в один дом, в другой, третий — а везде полно наших, и места нет. Приходим в последний дом — а там разведка наша. Офицеры подошли, говорят: «Ну, девочки, что с вами делать? Вы видите, как бьют, стреляют». А снег, снег — зима была. «Но, — говорит, — вы не расстраивайтесь. Выйдете — будет прямая дорога. Идите прямо, никуда не сворачивайте, там будут стоять домики. Там стоят наши, не бойтесь». А идти сил уже нет.

Так мы шли, шли, уже и солнце хочет спрятаться. Что делать? Одна женщина говорит: «Ещё не всё, подождите». Мы увидели хатёнку, как сарай, но такой аккуратный домик. Старшие девчата говорят: «Давайте зайдём». Мы: «Там могут быть немцы». Но решили — будь что будет. Открываем — нет никого. Но всё застелено, везде порядок. Одна говорит: «А давайте полезем в погреб?» — «А вдруг там кто-то сидит?» — «Пусть сидит, будь что будет. Мы уже на краю смерти».

Полезли туда — а там картошка. Девчата говорят: «Давайте наварим». И кастрюли, и посуда — всё есть. Набрали ведро картошки, начистили и варим. Стучат в окно. Что делать? И тут голос: «Девочки, открывайте! Это свои, не бойтесь!» — наш кто-то. Заходят и говорят: «Ну, как вы дошли, благополучно?» Мы: «Да вот, все дошли». — «Ну, хорошо, сейчас мы вам принесём поесть». Принесли большую буханку хлеба, окорок свинины. Мы наварили, наготовили. Наши говорят: «Утром мы вам скажем, куда идти».

Мы все сбились в кучу, семь человек, — ждём, что будет до утра. А ну, как немцы наскочат? Война — это такое дело. А кругом военные лежат убитые, как снопы. Туда только подошёл фронт — наши гнали их на танках.

Трибунал за сало

Утром приходит солдат и говорит: «Теперь так, девочки. Позавтракали? Вон там — асфальтная дорога. Там ездят наши машины, так что не беспокойтесь. Вдруг будут ехать — они вас подберут». Идём. Уже темнеет. Куда нам деваться? Мы уже хотели дорогу перейти — там домики стояли — попроситься переночевать. Убьют или нет — не знаем. А тут как раз машина едет. В ней сидит много людей. Они их выгрузили и говорят: «Садитесь, девчата». И повезли нас.

Привезли в сборочный пункт на территории Польши. Кругом наши солдаты. И музыка наша играет. Нас, кого освобождали, в этот пункт привозили. А дальше формировали группы, куда кого отсылать. Нас привезли, говорят: «Слезайте, девчата». Тут вышел мужчина и говорит: «Идите за мной». Завёл в этот пункт, а там не то что сесть, и встать негде, столько люду — таких, как мы. Ещё оттуда посылали в колхозы работать. Зашли мы — нам говорят: «Пристраивайтесь как-нибудь, мы ничего не можем сделать». А тут ещё машину людей привезли. Постояли мы, потом девчата говорят: «Давайте как-нибудь потеснимся и хоть сядем». Так мы провели ночь.

Потом начали нас развозить. Кого в колхоз, кого куда. Рабочих не хватало тогда. Ни лошадей, ни тракторов, ничего в колхозах не было. Одна из наших — Вера — зашла на кухню и там повстречала знакомого повара. Она спрашивает: «А вы не возьмёте нас на работу?» Повар говорит: «Пожалуйста. Я приглашаю, но никто не хочет». И мы с ней пошли в эту кухню. Там были огромные котлы, лежало прессованное сало тюками. Варили манную кашу и кидали туда сало. И мы решили с ней остаться на этой кухне. А потом повар говорит: «Девочки, нас переводят в другое место. Если хотите, езжайте с нами». Но Вера говорит: «Нет, Лен, давай не поедем. Может, домой скорей попадём». Оставили нас ещё на кухне.

Одна из наших как-то ухитрилась и стала возить сало на базар. Приехал трибунал. Она сидит в каморке. Заметила кражу женщина, которая шила для офицеров. Стала её стыдить: «Как тебе не стыдно! Война. Солдаты голодные, сухарики только в карманах, и то не у всех». У нас дома люди хлеб пекли, сушили сухари и отправляли на фронт, и так помогали. Её посадили, но потом отпустили и отправили прямо домой.

«Фашистка продажная»

Война кончалась, и творился кошмар — там бьют, там убивают. Кругом надо было смотреть в оба глаза. А после войны началось — кто где воевал, кто где сидел, кто где был.

Нас привезли в Харьков, там посадили на поезд в Донецк, а оттуда я добралась попутками до Углегорска. Оказалось, что моя семья уехала обратно в Курскую область. Пришёл хозяин и выгнал их из квартиры. Жить им было негде, и они уехали к себе на родину. Я приехала в Углегорск — куда идти? Пришла в сельсовет, говорю: «Дайте мне паспорт». А они: «Ах, фашистка продажная!» И прогнали. Что мы пережили тут! Куда ни пойдём — везде: «Продажные шкуры!» Кругом нас гонят, как тех собачонок: «Вы фашисты, вы предали Родину».

Я устроилась в совхоз — там не надо было никакого паспорта. Поработала там. Пришла зима — и работы не стало. Поехала я на родину к своим. Уже там дали мне паспорт — своя деревня, все свои. Отец работал в совхозе. Там ему давали паёк, который привозили американцы: сухое молоко, сушёные продукты. Вот за этот паёк он и работал. Однажды отец увидел проезжавших по нашей деревне больших красивых лошадей и сказал: «А какие у немцев лошади здоровые!» За эти слова на него донесли, и он отсидел девять месяцев. Каждый день его допрашивали, что такое он сказал о немцах.

Меня взяли работать в колхоз. Проработала год, палочку написали мне, мешок пшеницы дали — и всё. А нас трое. Отец говорит: всё, я поеду к куму. А у него кум работал в Углегорске — чтобы его не раскулачили, он продал всё и уехал.

Отец был мастер на все руки, и по приезде его сразу взяли в колхоз. Утром, в обед и вечером ему давали тарелку супа. Меня на зиму взяли на кухню. Работы было столько, что отдохнуть было некогда. А летом я работала в колхозе. Так мы и выжили.

«Чего я не выдержу?»

Снова настала зима. Пришла я на шахту в Горловке и говорю: «Спасите меня! Возьмите хоть куда-нибудь!» А мне в отделе кадров говорят: «Есть работа только на глубине 390 метров. Пойдёшь ты туда?» Я говорю: «Пойду!» И меня взяли.

Месяц я работала на улице. Холодно, тридцать градусов мороза. А я была в резиновых сапогах. Ноги примерзают. Пришла к начальству и говорю: «Почему меня не посылают в шахту?» — «Так ты ведь не выдержишь». Я говорю: «Чего я не выдержу? Я в плену в таком страхе была, а тут не страшно, тут дома». И меня послали в шахту. Поставили стволовой. Я стояла у лифта, по которому ездила клеть — с людьми, с породой, лесом. В шахту опускали лес, из шахты поднимали породу. На этом же лифте поднимали забойщиков, которые отработали смену. Я должна была опустить клеть или поднять и выпустить вагоны — пустые на одну сторону, лес на другую.

Семь лет я проработала в шахте и семь на поверхности. Пошла я как-то на массаж — а мне врач говорит: почему у вас позвоночник кривой? Я отвечаю: это после шахты.

В свободное от работы время я ходила в Казанский храм на «Комсомольце».

Видите, что делается

В сорок пять лет можно было идти на пенсию. Я хотела работать дальше, но ушла потому, что у мамы были больные ноги. Оставить её было не с кем. Пошла на пенсию — мне давали пятьдесят рублей. А мама получала всего двадцать рублей, потому что отец работал в совхозе, и у него была маленькая зарплата. Жить мы остались в Горловке.

Услышала я, что бывшие пленные получают марки. Пошла в собес узнать, а там говорят: надо ехать в Донецк, там есть специальное бюро. Зарегистрировали меня, не помню, сколько прошло времени — 60 марок дали. Сейчас помогают дети и внук.

Однажды после службы в Казанской церкви батюшка говорит: мы открываем храм на «Строителе» — а это было рядом с моим домом, и я пошла туда. На первую службу пришло человек тридцать. Здание было старое, кругом надо было делать ремонт. Прихожане штукатурили, белили, красили. В этом храме я уже шестнадцать лет. Пятнадцать лет трудилась на приходе — чистила подсвечники.

Каждый день я просыпаюсь и всё думаю: когда же кончится эта война? Думала хоть умереть спокойно, но видите, что делается. Я больше ничего не хочу — только умереть в мирное время. Надо нам всем вместе просить Бога о том, чтобы эта война закончилась.

Редакция сайта сердечно благодарит настоятеля Троицкого храма Горловки протоиерея Виктора Ивлева за помощь в подготовке материала!

Мария Цырлина

Источник: Горловская и Славянская епархия

15 мая 2017 года


Православие.ru

Последние публикации:
Старец Паисий Святогорец молится Божией Матери

19 мая 2017

Старец Паисий Святогорец:

«Богородица передаёт все наши просьбы Христу»

...Иногда в каливе, когда я хочу помолиться Богородице, думаю: «Как мне с пустыми руками идти к ней с просьбами?» Набираю немного полевых цветов, несу их к иконе и говорю: «Матерь Божия, прими эти цветы из Твоего удела»...

(См. далее...)

18 мая 2017

Старец Паисий Святогорец:

«После всего того, что Бог сделал для нас, будет очень неблагодарно, если мы попадём в ад». 5 поучений Преподобного

...Для человека, умершего миру и духовно воскресшего, в отношении смерти совсем нет тревоги, страха или беспокойства, потому что он ждёт смерти с радостью. Это происходит, потому что он пойдёт ко Христу и будет радоваться рядом с Ним. Но...

(См. далее...)

14 мая 2017

Святейший Патриарх Кирилл:

«Духовное возрождение не могло бы произойти, если бы не подвиг новомучеников, их жертва, их святые молитвы». Слово на Бутовском полигоне

...Церковь проповедует истину, впитав которую, человек становится внутренне свободным вне зависимости от внешних обстоятельств. Невозможно управлять свободными людьми, навязывая им нечто, что расходится с Божественной...

(См. далее...)

12 мая 2017

Святейший Патриарх Кирилл:

«Церковнославянский язык — это не далёкое прошлое, а наше настоящее». Слово на презентации первого тома «Большого словаря церковнославянского языка Нового времени»

...Почитая славянских первоучителей, Русская Церковь всегда считала изучение кирилло-мефодиевского наследия важным и ответственным делом, необходимым для сохранения национальной исторической...

(См. далее...)

Знаменательные даты:
Русский витязь - первый в мире тяжёлый многомоторный самолёт

26 мая

Первый в мире полёт многомоторного самолета «Русский витязь» в Петербурге (1913)

26 мая 1913 года в Петербурге состоялся первый в мире полёт многомоторного самолета «Русский витязь». Машина молодого инженера Игоря Сикорского открыла новую страницу в истории мировой авиации. Через два с половиной месяца этот же самолет установил мировой...

(См. далее...)

Анонсы
Фотоальбомы

4 сентября 2016

Дорогами паломников: Москва - Пюхтицы - Новый Валаам

Фотоальбом по материалам паломнической поездки московских педагогов по маршруту Москва – Санкт-Петербург – Пюхтицы – Таллинн – Хельсинки – Новый Валаам – Санкт-Петербург.

(См. далее...)

Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет Рейтинг@Mail.ru

Вера и Время    2017