 За плечами Сергея Макаровича Крамаренко большой фронтовой путь от Сталинграда до Берлина. На его протяжении Герой Советского Союза не раз встречался со смертью лицом к лицу. О своем боевом пути Сергей Макарович рассказал корреспонденту портала Православие.Ru
***
— СЕРГЕЙ МАКАРОВИЧ, РАССКАЖИТЕ, ГДЕ ВЫ БЫЛИ И ЧЕМ ЗАНИМАЛИСЬ, КОГДА УСЛЫШАЛИ О ТОМ, ЧТО НАЧАЛАСЬ ВОЙНА?
— Я был курсантом Борисоглебской военной школы летчиков. В воскресный день 22 июня было очень жарко, и мы вместе с ребятами собирались пойти искупаться. Но вдруг услышали команду собраться в здании штаба нашей эскадрильи для объявления важного сообщения. Мы собрались в назначенный час и начали слушать речь Молотова, о том, что началась война.
Мы не могли поверить в то, что Германия хочет напасть на нашу огромную Родину, но мы ошибались. Наша армия была очень плохо подготовлена к войне. Действующие части приходилось периодически пополнять недоучившимися летчиками.
В 1942 году наш учебный аэродром впервые начали бомбить. Панике курсантов не было границ. Вместо того, чтобы скрыться в бомбоубежищах, курсанты кинулись к самолетам. Под взрывы орудий мы кое-как добежали до самолетов и начали растаскивать их в разные стороны. Аэродром был ярко освещен: вверху святящиеся бомбы, а в стороне горящие курятники птицеводческой фермы. Нас спасло только то, что немцы, видя горящие здания и носящихся кур, подумали, что разбомбили военные казармы или склады.
После этого началась подготовка нашей школы к эвакуации на восток. Неожиданно дали приказ о том, что восемь курсантов, успевших вылететь на ЛаГГ-3, отправляются в запасной авиаполк в Арзамас. В эту восьмерку вошел и я, хотя мы с товарищами очень этому удивились. Ведь мы не успели выполнить летную программу, в воздухе едва-едва держимся, а нас уже считают полноценными летчиками. Конечно, мы обрадовались, что скоро окажемся на фронте и будем защищать свою Родину. Радовались мы недолго, потому что командир эскадрильи узнал, что у одного из нас был всего один полет и 10 минут налета. Нашего товарища решили отправить доучиваться обратно в школу.
Так как я тоже имел всего лишь 2 полета, я решил соврать и сказал, что у меня не два, а двадцать полетов и два часа налета. Слава Богу, товарищи меня не выдали, и командир оставил меня осваивать полеты на ЛаГГе уже в запасном полку, готовясь вскоре попасть в действующую армию.
— ТЯЖЕЛО ЛИ ВАМ БЫЛО УЧИТЬСЯ, НЕ ИМЕЯ ТОГО ОПЫТА, О КОТОРОМ ВЫ СКАЗАЛИ?
— Нетяжело: я летал хорошо, как мне тогда казалось. Нас распределили в 1-ю Воздушную армию Западного фронта. У меня не было ни одного учебного воздушного боя, ни одной стрельбы по целям, поэтому доучиваться мне пришлось на фронте. Конечно, сейчас я понимаю, почему тогда из восьми человек остался в живых только я один. Нас просто не успели научить сражаться.
— СЕРГЕЙ МАКАРОВИЧ, КАК ПРОШЛО ВАШЕ ПЕРВОЕ БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ?
— Свой первый настоящий боевой вылет я совершил в конце января 1943 года. Когда немцы стали снимать с нашего фронта части для освобождения окружной армии Паулюса, наше командование решило предпринять наступление в районе Жиздры, юго-западнее Сухоничей. Хотели сорвать переброску частей противника под Сталинград. Мой полк прикрывал наступающие войска от ударов с воздуха. Самолеты немцев то появлялись, то исчезали. Этот вылет мне запомнился тем, что я почти ничего не понял!
— КАКОЙ МОМЕНТ НА ВОЙНЕ БЫЛ ДЛЯ ВАС САМЫМ ВАЖНЫМ И ОПАСНЫМ?
— 19 марта 1944 года на Украине под городом Проскуров я попал в плен.
Мы сражались с группой «юнкерсов» и «мессершмитов», которые штурмовали наши позиции внизу. При атаке немецкого самолета я почувствовал удар: оказалось, что один из снарядов противника разорвался и перебил бензиновые трубы моей машины. Самолет тут же вспыхнул, и огонь ворвался ко мне в кабину. Мои руки и лицо оказались в огне. Кое-как отстегнув ремни, я оказался в воздухе, дернул кольцо парашюта. Он успел открыться, и я почувствовал сильную боль и потерял сознание.
Очнулся от того, что меня кто-то раздевает. Я поднял голову и увидел солдат в зеленой форме, у которых в петлицах были черепа с костями. Тут я понял, что упал прямо около штаба SS. Я не мог подняться, потому что ноги были перебиты, и из них сильно текла кровь. На мне разрезали сапоги, забинтовали ноги и отвезли в какое-то село.
Там ко мне подошел немецкий офицер и начал расспрашивать, из какой я части, сколько у нас самолетов, кто мой командир и где мы находимся. Конечно, я отказался давать ему такую информацию. Тогда он махнул на меня рукой и дал команду «эршиссен» — расстрелять. У меня внутри будто что-то оборвалось... Всё, отлетался!
— КАК ЖЕ ВАМ УДАЛОСЬ ВЫЖИТЬ, ПОЧЕМУ НЕМЦЫ ВАС СРАЗУ НЕ ПРИСТРЕЛИЛИ?
— Вышедший из штаба немецкий генерал внезапно отменил приказ и распорядился отправить меня в госпиталь. Меня перенесли в телегу и положили рядом с немецким офицером. Через какое-то время слышу, что извозчик как-то почти по-родному, по-украински помыкает лошадь. Я очень разозлился, когда узнал, что это бандеровец в немецкой форме. Я не выдержал и закричал: «Что ж ты, земляк, немцам служишь?» А он: «Ах ты, проклятый москаль, пристрелю!» Снял винтовку, направил на меня. Но немецкий офицер остановил его: «Хальт! Госпиталь!» Так в очередной раз я избежал смерти.
Меня привезли в лазарет, который находился в проскуровском лагере для военнопленных. Плененные советские санитары вытащили из моих ног осколки и забинтовали раны, а обгоревшее лицо намазали какой-то красноватой жидкостью. От этой жидкости у меня начало гореть лицо, боль была невыносимая, я закричал, чтобы больше ей меня не мазали. Но ребята попросили меня потерпеть, сказали, что после этого немецкого средства у меня не останется рубцов. Затем они мне сделали укол, и я заснул. Через несколько дней руки и лицо покрылись черной коркой. Рот стянуло так, что и ложка не проходила. Санитар набирал немного каши на ручку ложки и просовывал мне в рот.
На 7-й день началась суматоха в лагере. Здоровых пленных угнали из лагеря. В городе немцы начали взрывать дома. Санитары говорили, что скоро за нами приедет телега и нас тоже увезут, а здесь все взорвут. Мы лежим, темнеет. Нас не увозят. Только смотрим в окна: везде полыхает. Думаю, сейчас нас подожгут. Нам повезло, что на бараке было написано «Тиф. Не входить». Немцы нас бросили, не стали поджигать, заторопились. Охрана убежала. Так как я был очень слаб, то заснул. На следующий день меня поздравили с освобождением.
— СКАЖИТЕ, БЫЛИ ЛИ НА ВОЙНЕ АТЕИСТЫ?
— К сожалению, тогда очень мало кто верил в Бога, но мне кажется, что с Богом воевать было бы легче. Зато среди летчиков было очень много суеверий. Например, летать в понедельник никто не хотел. На войне, конечно, летали, но с большой осторожностью. Был у нас такой случай. Одной девушке, которая работала у нас в столовой, очень нравился летчик по имени Михаил. Однажды она подарила ему заколку. Когда молодой человек погиб, ей возвратили ее подарок. Спустя какое-то время девушке начал нравится другой мой товарищ, которому она подарила ту же самую заколку. Когда он погиб, девушку стали обходить стороной.
Так как я считал, что все равно мне не выжить в этой войне, я старался воевать изо всех сил, чтобы хоть как-то помочь своей Родине приблизить День Победы, поэтому о своей смерти практически не думал. А сегодня я все чаще задумываюсь, что выжить на такой жуткой войне мне помог Господь, ведь Он меня столько раз спасал.
— СЕРГЕЙ МАКАРОВИЧ, ПОСЛЕ ПЛЕНА У ВАС ЕЩЕ БЫЛИ ЗАПОМИНАЮЩИЕСЯ БОИ?
— Конечно! Один из таких боев я провел во главе со знаменитым летчиком-истребителем Иваном Кожедубом. Бой состоялся в марте 1945 года над нашим плацдармом за Одером. Наши 12 самолетов шли в атаку против 32 «Фокке-Вульф»-ов, у которых в сумме было почти 200 пулеметов. Мне не забыть команды Кожедуба: «Впереди внизу кресты. Атакуем!» После его слов бой превратился в уничтожение немецких самолетов. Мы сбили 16 «фоккеров»!
Последний мой бой войны был для меня очень необычным. В апреле недалеко от Берлина мы с моим ведущим Куманичкиным столкнулись с шестью звеньями «Фокке-Вульфов», то есть с 24 самолетами. Пропустить немецкие самолеты мы не могли, потому что позади нас брали Берлин наши войска. Мы долго атаковали немецкие самолеты. У меня израсходовались снаряды, а на Куманичкина летит немецкий самолет — мне больше ничего не оставалось, как начать его таранить. Лечу наперерез, и, когда оставалось всего несколько десятков метров, немецкий летчик обернулся и увидел меня. Он резко перевел самолет в пикирование и ушел вниз. Моему счастью не было предела! Я опять остался в живых и гордо пролетел над столицей фашизма.
Беседовала Анна Ерахтина
9 мая 2014 года
|
