Объятия Отча отверсти ми потщися,
блудно мое иждих житие,
на богатство неиждиваемое
взираяй щедрот Твоих, Спасе,
ныне обнищавшее мое да не презриши сердце.
Тебе бо, Господи, умилением зову:
согреших на Небо и пред Тобою.
Раз в году звучат на богослужении эти слова, в Неделю о блудном сыне, за всенощной. Где-то поются, трогая душу, проникая до самой глубины ее, где-то читаются, скоро и невнятно, никак не обращая на себя внимание, не давая понять заключенный в них смысл. Кому случалось бывать на монашеском постриге, тому в этом смысле повезло больше: там этот тропарь поется трижды, пока постригаемый ползет из притвора храма к алтарю, от грешного мира, куда он удалился, к сим любезным объятиям.
Евангелие о блудном сыне читается за литургией, и в нем много всего, что требует нашего внимания, что заставляет нас задуматься или должно заставить. Неразумие и наглость одного сына. Самомнение и жестокосердие другого. Пища свиней. Любовь отца. Его дары.
Наверное, каждый задумывается о том, что в этот момент лично ему ближе, что почему-либо находит отклик в его сердце. Или даже не задумывается, потому что кажется, что именно сейчас эта притча для него уже «не актуальна». Хотя актуальна, конечно, и как раз сейчас, просто тот, кто «не слышит» ее, отошел на «страну далече» – на какую-то из тех, что поблизости, стоит лишь ступить один шаг. Уверенность в своей праведности, нечувствие сердечное, слепота душевная – мало ли стран этих?..
...А я вот задумался на этот раз о том, о чем не думалось как-то прежде – так не думалось. Трудно ли заблудившемуся сыну собраться в обратный путь? Да ясно, что нелегко. И путь не близкий, и стыдно, и страшно, да и прежде того надо «в себя прийти», как сказано в притче, потому что до того и не помыслишь о нем, о возвращении. А легко ли, будучи сыном по естеству, унизиться до звания наемника? И не в каком-то сиюминутном порыве, а сознательно решить проситься в дом родной лишь в таком качестве, не смущаясь ни трудностью подобного положения, ни позорностью его для того, кто в доме этом должен был стать одним из совладельцев!
Трудно сыну... А отцу, отверзающему свои объятия, легко? Или точнее так – Отцу. Мы знаем, что было с сыном, как он сначала веселился, потом бедствовал, мучился, голодал. А что с Отцом? Тайна это... Да и как выглядят эти самые объятия, как именно Он их отверзает – каждому по-разному или одинаково для всех? Что они такое, объятия эти? Непростой вопрос? Может, даже лишний, праздный?..
Но только в каждом храме есть на него ответ – вряд ли случайный, вряд ли напрасный. В каждом храме – икона этих объятий, их единый и ничем более не заменимый образ.
Я не про гравюры с изображением отдельных эпизодов из этой притчи – их-то в храмах как раз нет. Я про Распятие...
Вот они – «объятия Отча». Руки, пронзенные гвоздями и ко Кресту прибитые, струйки Крови, стекающие на землю. Руки, готовые объять весь мир и весь мир обымающие.
Ради чего всё именно так? Почему по-другому нельзя – без гвоздей, Крови, Креста? Никто ведь и из святых отцов, учителей церковных не дает единого ответа, почему такие страдания, почему такая смерть...
...Кажется, и для того тоже, чтобы мы заметили. Заметили и поверили, что Любовь, Которая и такую цену не усомнилась заплатить за возлюбленных и таким образом для всех открыла Свои объятия, ни от кого, и от нас, в том числе, не отвратится. Для того, чтобы мы могли преодолеть страх, стыд, отчаяние. Чтобы решились поверить: Он всегда ждет нас, что бы мы ни наделали, что бы ни натворили, как бы далеко ни ушли.
Для того Отец на это идет, чтобы детям Его, блудным и грешным, было легче. Он ведь знает, как трудно им, и не может их не жалеть...
|
